Castellansha
тупая ебаная веревка (с) mobius
Галлюцинации


Джон узнает, что в Лондоне они будут под утро. Пытается возмутиться, но проводник объясняет, что это не экспресс, на котором он добирался в Чизмен, а рядовой поезд, и этот поезд кланяется каждой провинциальной станции. Он запирает купе и просит его не беспокоить.

В полной темноте в купе его ждет Мориарти. Лицо подсвечено белым сиянием экрана телефона, он с треском клавиш пишет смс. Джон вспоминает, что ему тоже нужно осуществить пару звонков, и тянется к выключателю.
– Не надо, - останавливает его голос Мориарти, – голова болит.

Джон опускает руку и выуживает наощупь телефон из карманчика своего рюкзака. Тем временем поезд трогается от станции Лемберли, и купе расчерчивают квадраты света, падающего из окна. Джон звонит Джессике, и спрашивает, когда ему можно отработать пропущенную смену. По его тону Джессика о чем-то догадывается, и спрашивает, все ли у него в порядке. Джон закрывает глаза, откидываясь на мягкую спинку сидения, и отвечает, что ситуация поправима. Потом Джон звонит Лестрейду, и сначала слышит в трубке окрики вроде «Может мне еще показать тебе, как ограничительную ленту натягивать?», а потом интересуется, какое наказание ожидает подростка, совершившего нападение на полицейского и покушавшегося на жизнь младенца. Тут уже и Лестрейд спрашивает, все ли у него в порядке, Джон раздраженно отвечает, что раз уж он спрашивает такие вещи, то дело дрянь. Лестрейд отвечает на поставленный вопрос, а потом спрашивает, куда вляпался Джон. Никуда Джон не вляпался, просто в семье крупные неприятности. Он отключается и долго смотрит в окно на проплывающие в лунном свете поля. Мориарти спрашивает, во сколько Лестрейд оценил прегрешение юного Ласло.

– В пять-шесть лет детской колонии, – отвечает Джон.
– Мало, – констатирует Мориарти.
– Почему тебе так важно избавиться от него? Чуешь конкуренцию?
– Бедность не должна плодить бедность, а я не должен допустить расплод…

«Себя», – думает Джон. А зло не должно допустить расплод зла.

Потом луна скрывается за облаками, и за окном видна лишь темнота, прерываемая огнями далеких деревень. В купе темнота смыкается полностью – Мориарти выключает телефон, и, повозившись, устраивается на своем сидении. Джон ложится тоже, выровнявшись на спине и положив руки по швам, пытается настроиться на домашнюю волну «тепло и темно», и у него должно получиться, потому что купе даже больше похоже на утробу, потому что теснее квартиры на Бейкер-стрит. Но тихое дыхание Мориарти возит по коже Джона наждаком. Каждый вдох и выдох отдается в нем тем самым чувством, что Джон зовет страхом. А еще, наверное, после того, как Джон сегодня потерялся в темноте, она больше никогда не будет ни привлекательной, ни безопасной. Потому что из-за нее чуть не погиб человек, когда Джон не мог оказать ему помощь.

– Не бойся, Джонни, говорит Мориарти из темноты, чуть растягивая слова, и делаясь похожим на старого доброго Мориарти, – я не убью тебя во сне, мой пистолет замаран кровью. Спи.
– Бойся, чтобы я не убил тебя во сне, – тихо отвечает Джон, – мистер Раскрошенный Череп, мистер Я Не Пил Сегодня Таблетки И Доктор Не Поставил Мне Капельницу С Витаминами. Мне даже пистолет не понадобится, чтобы тебя добить.
– Ты не убьешь меня, Джонни, – усмехается из темноты Мориарти.
Джон складывает руки на груди и смотрит в темноту, где-то там над ним потолок.
– Проверь.
– Я проверил. Ты не убил меня, хотя я был без сознания. Ты не в состоянии, Ватсон. У тебя рука не поднимется.
– Почти уверил, – Джон сжимает кулак, чтобы проверить, все так ли сильны его руки, и сможет ли он удушить Мориарти, – но нет.
Они замолкают, замолкают надолго, а потом Джон, понимая, что проваливается неумолимо в сон, говорит в темноту:
– Что ты сказал ему? Как заставил прыгнуть? Какие слова ты нашел для него? Что падать – не страшно?
– Не имеет значения, – тут же отзывается Мориарти, - он бы прыгнул, даже если бы я не уверял. Потому что он хотел прыгнуть, потому что ему нужно было прикинуться мертвым до поры до времени.
– Джим, он мертв, – устало проговаривает Джон.
– Нет, – говорит Мориарти и все снова стихает.

– Просто ты не хочешь меня убивать, – делает вывод Мориарти спустя тонну темноты и тишины, нарушаемой лишь дыханием обоих, – я даю тебе что-то, что давал Холмс.
Джон даже не будет возражать, кивая в темноту, а Мориарти продолжает.
– Я напоминаю тебе о тех временах…
«Ложь, – думает Джон, – ложь». Этот Мориарти меньше всего напоминает о «тех» временах.
– Тебе нравится быть со мной.
Джон улыбается в темноту. Скорее, ему нравится тот переплет, в который он попадает из-за Мориарти. В этом лежании в темноте, например, нет ничего, что нравилось бы ему.
– Кого ты хочешь этим удивить? – Джон поворачивается набок, и смотрит во тьму, туда, откуда доносится голос, – Ты прав, я не отрицаю. Но что заставляет тебя быть сейчас здесь? Что заставило тебя потащиться вслед за мной в Сассекс?
– Скууучно, – тянет Мориарти, копируя точь-в-точь Шерлока Холмса.
– Я слышу, как ты врешь, – парирует Джон.
Мориарти молчит, и Джон, сев на сидении и наклонившись вперед, чувствует его запах – сигарет и пыли почему-то. А потом они пролетают, не останавливаясь, мимо какой-то станции, и фонари освещают купе на пару секунд. Джон видит, что Мориарти сидит просто напротив него и остекленевшими страшными глазами смотрит в упор. Джон отшатывается.
– Белая кровь, Джон?
Джон набирает воздуха в легкие. Белая кровь, Джим.
– Я же военврач. Я контуженый военврач.
Губы его пересыхают, и глаз начинает нервно подергиваться.
– Все стало черным, Джон. И только отдельные предметы проявились светло-серым, и ты ничего не видел. А потом мальчишка выстрелил, и кровь стала белой, да? – Мориарти говорит шепотом, таким тихим и прерывистым, что Джону приходится вслушиваться сквозь шорох колес, соприкасающихся с рельсами. Он облизывает губы.
– Нет. Все стало черным, и только что-то было темно-синим.
– А до этого?
Шепот снижается все сильнее, и Джона целиком охватывает то самое чувство, что он привык звать страхом, только это не страх. Страх – это то, что он ощущал, когда понял, что не может спасти констебля по фамилии Гиллиан. Страх, когда Мориарти пообещал убить Гарри и Пэтти. А это – не страх.
– А до этого все было серое, – Джон вовремя замолкает.
– Но? – требовательно.
– Но не ты, – выдавливает из себя Джон.
До него доносится судорожный выдох сквозь зубы. Джон замирает. Потом он слышит не менее судорожный вдох, и отдал бы немало за еще один пролетающий мимо фонарь, потому что ему нужно видеть.
– Я тебе расскажу, – хриплым шепотом говорит Мориарти, и Джон слышит шорох ткани – шорох снимаемого пиджака, – Думаешь, твоя контузия рассосалась просто так? Думаешь, просто отбросил трость, Джонни?
Его голос захлебывается сам в себе. Джон слышит движение, улавливаемое тепло становится ближе, и запах пыли и табака усиливается.
– Вот здесь, Джон, – теплые пальцы погружаются в его волосы, и Джон дергается от неожиданности назад, но Мориарти не отпускает, продолжая давить на затылок, – есть кое-что, заставляющее цвета в твоей голове переключаться. Вот куда делась твоя контузия.

Джон смотрит в темноту, понимая, что в нескольких сантиметрах от него лицо Мориарти, но деться некуда.

– Но это не так легко, потому что ты себе череп не простреливал. А я простреливал.

Второй рукой он находит плечо Джона и спускается к запястью, отрывает руку, вцепившуюся в край сидения, и, как когда-то тянет к себе, кладет на затылок. И Джон, погружаясь пальцами в жесткие волосы, находит прежние и ничуть не изменившиеся выпуклости и шрамы на коже. В полной тишине он изучает их кончиками пальцев, пока его не прерывает судорожный всхлип и стон на грани рыка. Джон пытается выдернуть руку, но Мориарти продолжает прижимать его запястье к голове. А его вторая рука тем временем смещается с затылка Джона, обрисовывает контур уха, а потом, наткнувшись на морщины у глаз (Джон морщится и пытается сдержать себя) долго исследует их подушечками.
К доктору Джону Ватсону приходит понимание, какое чувство он называл страхом все эти дни. И к нему приходит настоящий страх.

А вслед за страхом в третий раз за день приходит Это. Это приходит тягучей волной снизу вверх, Это заставляет его кожу гореть. Когда Мориарти касается его лба своим, Джон закрывает глаза, а открывает их… и уже больше не темно. Все вокруг черно, но Мориарти натурален, как кино 3D. Его кожа цвета сливок, и только глаза – провалами в ночь, в темноту. Его лицо поддернуто дымкой, оно немного поплыло в чертах и границах. Между белесых губ появляется ярко-алый кончик языка и проводит по верхней губе, стирая налет. Джон видит это будто со стократным зумом, хотя ближе уже и некуда. Его пальцы вновь находят то самое место у Мориарти на затылке, и он просто делает это – нажимает.
Оказывается, в этот раз, как и в первый, звуки тоже цветные, и стон Мориарти вырывается у него между губ искрящимся белым облаком, лицо искажается под наплывом… невозможно сказать вслух, чего. Джон закрывает глаза, и опускает руку, пользуясь моментом, пока он его не держит, стараясь совладать с собой. Теперь он видит, что Мориарти, склонившись над ним, упирается коленом в сидение, на котором сидит Джон. Мориарти отстраняется от него, и Джон видит свое отражение в его черных глазах – и он сияет, будто покрытый радужной пеленкой, будто заключенный в мыльный пузырь. У него-из-глаз-Мориарти лицо, высеченное из белого камня, и глаза, налитые медом и солнцем.

– Лучше бы ты хромал, да? – насмешливо утверждает Мориарти, убирая руки с его затылка, слова вылетают синими потоками лжи.

– О, Боже, нет, – выдыхает Джон, и притягивает Мориарти за шею к своему лицу, тот не сопротивляется.
Джон рассматривает себя в его глазах.

– Ты видишь меня таким? – спрашивает Джон, вопрос оседает голубоватой пыльцой на губах Мориарти.

– Я не вижу тебя, здесь темно, как в подвале у хасидов, – отвечает Мориарти, – я тебя галлюцинирую, Джонни. У меня на затылке все нервные окончания наружу.

Его слова ложатся на губы фиолетовым искрами безумия.

И Джон собирает их. Губами, потом языком. Галлюцинация эта только зрительная, потому что на вкус эта пыльца на его губах – пыли и табака.

А потом поезд останавливается слишком резко, для такого мирного поезда, и огни станции освещают купе. Мориарти моментально оказывается на противоположном сидении, прижимая руку к лицу, к губам. Вид у него такой, будто он снова играет в испуганного насмерть Ричарда Брука, и сейчас возьмется доказывать, что его преследуют, а потом пойдет нажалуется проводнику на соседа. Джон и не замечает, как цветное наваждение рассеивается, оставляя темно-коричневую отделку купе, синие чехлы на сидениях и черно-белого Мориарти напротив.

– Говорил же, Джонни, тебя ведет от моего затылка, – громко, самоуверенно.

Джон усмехается, потом смеется, потом его пробирает страх, но продолжает смеяться.

– От звуков, которые издаешь, – серьезно замечает Джон.

Лицо Мориарти снова застилает та пелена, что Джон видел, когда видел цвета, но теперь это не галлюцинация. И единственное, что ему остается – выскользнуть без промедлений в коридор, и стоять, подставляя лицо ветру, врывающемуся в раскрытое окошко, пока то, что он, дурак, звал страхом, не уляжется внутри, не стихнет. Около трех ночи ему приходит смс, в ней пара слов: «Спасибо за жизнь моего ребенка, доктор Ватсон. Наим». Джон улыбается. В Лондоне он ждет, пока все покинут свои купе, и только потом возвращается за вещами. Купе пусто. Не включая свет, Джон забирает рюкзак и ветровку.

запись создана: 07.03.2013 в 00:22